Разговор в «Славянском базаре»
Летом 1897 года в московском ресторане «Славянский базар» встретились Константин Станиславский, известный в Москве актёр-любитель и режиссёр, и Владимир Немирович-Данченко, драматург и театральный педагог. Разговор, по легенде, продолжался около восемнадцати часов и закончился планом нового театра. Обоих не устраивало то, что они видели на сцене: рутина, капризы звёзд, декорации «на все случаи жизни», небрежное отношение к автору.
Они договорились о разделении полномочий: литературное «вето» оставалось за Немировичем-Данченко, художественное — за Станиславским. И о главном: в новом театре ансамбль важнее звезды, а спектакль — единое целое, в котором каждая деталь работает на общий замысел.
Первые сезоны
Театр открылся в октябре 1898 года спектаклем «Царь Фёдор Иоаннович» по пьесе Алексея Толстого и поначалу назывался Художественно-общедоступным: основатели мечтали о театре для широкой публики. Но настоящим его рождением принято считать декабрьскую премьеру «Чайки». За два года до этого пьеса Чехова провалилась в Петербурге, и автор опасался повторения. Вместо этого случился триумф: новый театр нашёл своего драматурга, а Чехов — свою сцену.
Зрителей поражало всё: исторически точные костюмы, подлинные старинные вещи, которые собирали для «Царя Фёдора» в поездках по древним городам, мизансцены, в которых актёры могли стоять спиной к залу. Для публики, привыкшей, что артист играет прямо в рампу, это было почти вызовом.
С тех пор летящая чайка стала эмблемой театра. Вслед за ней пришли «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишнёвый сад», а также пьесы Горького — «Мещане» и «На дне».
Дом в Камергерском
В 1902 году театр переехал в здание в Камергерском переулке, перестроенное архитектором Фёдором Шехтелем на средства мецената Саввы Морозова. Шехтель создал не просто зал, а цельный образ: сдержанный модерн, никакой позолоты, ничего, что отвлекало бы от сцены. На занавесе появилась та самая чайка.
Нет маленьких ролей — есть маленькие артисты.
Этот принцип, который традиционно приписывают Станиславскому, стал этикой Художественного театра. Здесь впервые так последовательно работали над массовыми сценами, бытовыми подробностями, звуками за сценой — сверчками, дождём, далёким лаем собак, — чтобы создать на подмостках ощущение подлинной жизни. Чехов, по воспоминаниям современников, порой подшучивал над этим изобилием звуков, но именно из такого внимания к мелочам вырос новый язык сцены.
Студии и ученики
Художественный театр быстро стал лабораторией. При нём возникали студии, где молодёжь искала собственные пути: из Первой студии вырос МХАТ Второй, из студии Евгения Вахтангова — будущий Театр имени Вахтангова. Многие ученики со временем вступали в спор с учителями. Всеволод Мейерхольд, игравший Треплева в первой «Чайке», ушёл строить совсем иной, открыто условный театр. Но спорили они на языке, которому научились в Камергерском.
Отдельная страница — Михаил Чехов, племянник писателя, один из самых ярких актёров Первой студии и МХАТа Второго. Он разработал собственную актёрскую технику, а после эмиграции преподавал в Европе и Америке и оказал огромное влияние на западную театральную школу.
От МХАТа к двум театрам
После революции театр получил звание академического и стал называться МХАТ. В 1920-е годы на его сцене вышли «Дни Турбиных» Михаила Булгакова — спектакль, который, по преданию, много раз смотрел Сталин. Позже Булгаков с горькой иронией описал закулисье театра в «Театральном романе». Со временем МХАТ превратился в образцовую официальную сцену, а система Станиславского — в обязательный канон, что далеко не всегда шло ей на пользу. Но и в эти годы здесь играли великие актёры, а в 1950-е выпускники Школы-студии МХАТ основали «Современник», вернувшись к главной идее основателей — театру единомышленников.
В 1987 году труппа разделилась на два театра: один остался в Камергерском переулке и получил имя Чехова, другой, на Тверском бульваре, — имя Горького. Позже театр в Камергерском вернул себе короткое историческое название — МХТ. Обе сцены продолжают историю, начатую в «Славянском базаре», каждая по-своему.
Сегодня, проходя по Камергерскому переулку, трудно поверить, что всё началось с одного затянувшегося разговора. Но именно так и рождаются театры: из несогласия с тем, что есть, и упрямой веры в то, каким театр может быть.
Комментарии
Пока нет комментариев — будьте первым.